angelic_poetry

Юрий Михайлович Сорочкин (род. 2 июля 1972, Москва)



как-то я

к сорока
стал бояться
её, как-то я
это.

то есть
понятно же
м?

всё
так важно.
всё так не-
вероятно.

и невероятно.
и важно

(но подумать себе)
(но свидетелю)

*

полосы

(тяжелеющие
газетные
небеса
горящие до-
рассветные).

про то, что куда и зачем
и взрослые (казалось бы )
люди. и не куда – а где
окно распахнулось
распалось.

как последнее.
как милость.
как малость.

*

куда идёт дождь?
куда собаки бегут

и кошки бегут
бульварами по
переулицам по
перепере
переулкам

по крёсткам?

*

куда распахнулось
окно?
с кого началась
весна?

(и что распалось
на части?)

и кто распался
на части?

(а всё распалось
на части).

все распались
на части.

*

был мир
целиком
комком.

а разбился
на счастье.

и всё равно,
даже там.

даже теперь

*

не свидетелю свидетель никто
никому свидетель никто со всеми
своими знаками никакому свидетелю
дверь закрыл на засов, а поёт окну:

где навзничь лежат осколки
стекла – скла
в милицейской русской
земле – золе.

под распростёртой
плоскостью сна-окна
третьего этажа
районной больницы

где ворочаются во сне
страстотерпцы.
догорают в огне
страницы.

*

и вот даже и там в аду поёт хор безначальный
медсестёр крылатых, хирургов небесных белых.

нянечек юных крахмальные херувимы ночные
стариков-терапевтов хищные птицы дневные.

*

смерти - поёт хор – никто
не видал никогда.
свидетелю - поёт хор- никто
не свидетель.

sanin

Walt Whitman (31 мая 1819, Уэст-Хиллс, Хантингтон, Нью-Йорк, США — 26 марта 1892, Камден, Нью-Джерси, США)
72 года



“O Captain! My Captain!..”
О Captain! my Captain! our fearful trip is done,
The ship has weather'd every rack, the prize we sought is won,
The port is near, the bells I hear, the people all exulting,
While follow eyes the steady keel, the vessel grim and daring;
But О heart! heart! heart!
O the bleeding drops of red,
Where on the deck my Captain lies,
Fallen cold and dead.

О Captain! my Captain! rise up and hear the bells;
Rise up-for you the flag is flung-for you the bugle trills,
For you bouquets and ribbon'd wreaths-for you the shores
a-crowding,
For you they call, the swaying mass, their eager faces turning;
Here Captain! dear father!
This arm beneath your head!
It is some dream that on the deck,
You've fallen cold and dead.

My Captain does not answer, his lips are pale and still,
My father does not feel my arm, he has no pulse nor will,
The ship is anchor'd safe and sound, its voyage closed and done,
From fearful trip the victor ship comes in with object won;
Exult О shores, and ring О bells!
But I with mournful tread,
Walk the deck my Captain lies,
Fallen cold and dead.
( И три перевода )

Игорь Валерьевич Булатовский (род. 1971, Ленинград)



Что ты, скворушка, всё скворушка?
Отчего ты всё скворчишь,
отчего горячий створ ушка
мне закладываешь лишь

воском голоса, не помнящим,
что расплавило его,
воском, голоса не помнящим
золотого своего?

Отчего ты только створочка,
а не целое окно,
отчего ты только шторочка,
а не целое темно?

Отчего ты только сварочка
семерых в одном огне,
отчего ты только шкварочка
на шипящей тишине?

bulatovsky

Василий Кириллович Тредиаковский
(5 марта 1703 года, Астрахань — 6 августа 1769 года, Санкт-Петербург)
66 лет


Негде Ворону унесть сыра часть случилось;
на дерево с тем взлетел, кое полюбилось.
Оного Лисице захотелось вот поесть;
для того, домочься б, вздумала такую лесть:
воронову красоту, перья цвет почтивши,
и его вещбу еще также похваливши,
"Прямо,- говорила,- птицею почту тебя
Зевсовою впредки, буде глас твой для себя,
И услышу песнь, доброт всех твоих достойну".
Ворон похвалой надмен, мня себе пристойну,
начал, сколько можно громче, кракать и кричать,
чтоб похвал последню получить себе печать;
но тем самым из его носа растворенна
выпал на землю тот сыр. Лиска, ободренна
оною корыстью, говорит тому на смех:
"Всем ты добр, мой Ворон; только ты без сердца мех".
1752

Герман Геннадьевич Лукомников (род. 6 мая 1962, Баку)



- Привет! Как дела?
- Плохо. Бабушка умерла.
- Так она ж давно умерла?..
- Да. Давно умерла.

lukomnikov_1

Екатерина Александровна Горбовская (род. 1964, Москва)



Я плакала и закрывала
лицо журналом «Крокодил».
Меня кому-то жалко стало -
мне кто-то место уступил.

Я плакала, себя кляня,
за то, что - глупо, неуместно...
А все смотрели на меня -
всем было очень интересно.

Евгений Иванович Скурко
(17 сентября 1912 - д. Пильковщина, Вилейский уезд, Виленская губерния, Российская империя, ныне Мядельский район Минской области Белоруссия - 7 августа 1995, Минск, Беларусь)
82 года



Паслухайце, вясна iдзе.
Звiнiць ў маiм акне жалеза.
З вiнтоўкай стражнiк ноч i дзень
пiльнуе куст пахучы бэзу.

А ён расцвiў агнём гарыць,
такiм пахучым мяккiм сiнiм
на дрот калючы на муры,
як хустку полымя ускiнуў.

Я цiха разбудзiў другiх.
Ад слёз сiнелi вочы бэзам.
I недзе хруснула ў худых
руках iржавае жалеза.

ПОСЛУШАЙТЕ, ВЕСНА ИДЕТ!
Послушайте, весна идет.
Звенит железом украшений.
Патрульный сутки напролет
обходит заросли сирени.

Кусты цветут, горят огнем,
таким пахучим ярким страстным,
как будто бросили платок
надушенный поверх ограды.

Я разбудил своих: - Пора.
Глазам болело от цветенья.
И где-то хрустнуло в горах
ружье под натиском сирени.

Иосиф Эмильевич Мандельштам
(15 января 1891, Варшава — 27 декабря 1938, лагерный пункт Вторая речка, Владивосток)
47 лет



За гремучую доблесть грядущих веков,
за высокое племя людей
я лишился и чаши на пире отцов,
и веселья, и чести своей.

Мне на плечи кидается век-волкодав,
но не волк я по крови своей,
запихай меня лучше, как шапку, в рукав
жаркой шубы сибирских степей.

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,
ни кровавых костей в колесе,
чтоб сияли всю ночь голубые песцы
мне в своей первобытной красе,

Уведи меня в ночь, где течет Енисей
и сосна до звезды достает,
потому что не волк я по крови своей
и меня только равный убьет.

(Стихи польских поэтов. Изд."Детская литература", 1972 год, иллюстрации Ильи Кабакова)

Жил некий слон,
весил семь тонн,
звали
Потап Хоботовский его.
Был этот слон
сильный, как слон!
Не было в мире сильней никого!

Всё у Потапа было слоновье:
туша - слоновья,
уши - слоновьи,
здоровье - слоновье
и хобот - труба.
Всё ничего бы,
да память слаба!

Друзей пригласил он
сыграть в домино,
а сам позабыл
и потопал в кино.
Гости примчались:
- Хозяин, где ты? -
Стучались, стучались -
Потапа нету,
Был, да ушёл!

Ждали его крокодилы
на чашечку ила из Нила -
забыл!
Не пришёл!

Есть у слона-чудака
ребятишки:
дочь и сынишка -
смешные слонишки.

Любит детишек без памяти папа, -
и память за это подводит Потапа.
хочет позвать он:
- Дочка и сын!
Забудет
и крикнет:
- Бочка и сыр!
Хочет сказать он:
- Слушайте папу!
Забудет
и скажет:
- Скушайте лапу!

Так вот и жил
незадачливый слон -
фамилий не помнил,
не помнил имен,
даже, знакомясь,
Потап Хоботовский
всех уверял:
- Я -
Потоп
Хохотовский! -
И, верьте не верьте,
семнадцать минут
Потап вспоминал,
как слониху зовут!

В сердцах отчитала слониха Потапа -
сходи-ка ты к доктору, тяпа-пастяпа!
лечись, если память твоя слабовата!
потопал Потап...
И пришёл к адвокату.
Потом у ткача побывал и ученого
и всюду качал головой огорченно:
- Помню - что помнил. А что? Не припомнить!
Может, поможет мне кто-нибудь вспомнить.
Так и слонялся бы слон без конца,
да повстречал по пути кузнеца.
Был бы в минуту подкован Потап,
если б не вспомнил, что памятью слаб.
Кузнец его выслушал,
в ухо подул,
язык посмотрел, взгромоздившись на стул.
По лбу Потапа кувалдой постукал
и говорит: - Путсяковая штука!
Завяжем на хоботе вам узелок,
а на уши выльем воды котелок!

И быстро и ловко,
с завидной сноровкой
он хобот узлом завязал, как веревку.

Довольный
помчал
Хоботовский
к супруге.
Ушами всплеснула супруга в испуге:
- Что приключилось?
У доктора был?!
- Был!
- Ну и что же?
- Не помню! Забыл!!!
(Переводчик Асар Эппель)

( Słoń Trąbalski )

William James Collins (Born 22 March 1941, New York City)
age 70



Сегодня коротаю время за чтением
любимого хокку,
повторяю его скупые слова снова и снова.

Такое ощущение, что ем
одну и ту же маленькую совершенную виноградину
опять и опять.

Произношу его возле большой тишины пианино.
Произношу его перед картиной с морским пейзажем.
Выстукиваю его ритм по пустой полке.

Слушаю, как произношу,
потом произношу, не слушая,
потом слышу, не произнося.

А когда пес поднимает взгляд на меня,
опускаюсь на колени
и шепчу его псу в каждое длинное белое ухо.

Это хокку про колокол храма,
весящий целую тонну, и ночную бабочку,
спящую у него на плече,

и всякий раз, когда я его произношу,
чувствую невыносимое давление бабочки
на железное плечо колокола.

Когда произношу его у окна,
колокол становится миром,
а я - бабочкой, которая отдыхает.

Когда произношу его у зеркала,
я - тяжелый колокол,
а бабочка - жизнь с крыльями из рисовой бумаги.

А когда произношу его тебе в темноте,
ты - колокол,
а я - его язык, и ты звенишь,

и бабочка,
вылетев из строчки,
дверной петлей кружит над нашей кроватью.
2003

(Перевод Стивена Сеймура)
( Japan  )